Что происходит в классе, пока вы уверены, что «всё нормально»: разговор о школьных конфликтах и буллинге

Vaib.uz (новости Узбекистана. 12 мая). Заканчивается учебный год, и за это время мы не раз видели истории о школьных конфликтах, драках и скандалах. Но есть тема, о которой говорят реже, не потому что ее нет, а потому что она чаще остается в тени и не всегда выходит наружу. Речь о буллинге.

По оценкам специалистов, с разными формами школьной травли сталкивается каждый шестой-седьмой ученик. Чаще всего это не открытые конфликты, а психологическое давление, социальная изоляция и длительное напряжение внутри класса. Сегодня к этому добавляется еще один слой – кибербуллинг, который переносит школьные отношения в онлайн и делает их практически непрерывными.

При этом школы не всегда выносят такие ситуации в открытую плоскость, а школьные психологи чаще подключаются уже на позднем этапе – когда проблему поднимают родители или ситуация становится очевидной.

Корреспондент Vaib.uz вместе с психологом Софией Хасановой попытался разобраться, как устроен буллинг сегодня, почему он остается «невидимой» частью школьной среды и что действительно помогает решать проблему до того, как случится очередной «пожар».

– Вы работаете с этой темой изнутри. Насколько сейчас в целом реальная ситуация в школах отличается от того, как родители обычно представляют себе «нормальную» школьную жизнь?

– Здесь важно разделить ситуацию между Ташкентом и регионами. В регионах буллинг часто считается почти нормой: мол, дети сами должны выяснять отношения между собой. В Ташкенте культура уже немного другая: дети больше знают о своих правах, родители понимают, как действовать в подобных ситуациях. Здесь уже не все строится только на уважении к учителю и фразе «все в порядке». Поэтому информированность детей и родителей делает проблему более заметной.

Но ключевое – буллинг не является новой проблемой. Он существовал всегда. Просто сегодня он стал более заметным и более сложным из-за цифровой среды. Кибербуллинг усиливает давление, потому что не ограничен временем и пространством и может быть даже разрушительнее физического.

– Когда появляется буллинг?

– Сейчас такие истории особенно часто проявляются примерно с 5 класса. До этого они тоже бывают, но скорее эпизодически.

В этом возрасте начинается ранний пубертат, и подростки пытаются найти своё место в коллективе. Опыта ещё недостаточно, поэтому самоутверждение нередко происходит через давление на других. Формируются компании, появляется разделение на «своих» и «чужих», а иногда – поиск более уязвимого человека. Отсюда возникают насмешки, унижения и травля.

Есть очень хорошее произведение Уильяма Голдинга – «Повелитель мух». Его полезно почитать или посмотреть экранизацию и родителям, и подросткам. Там хорошо показано, как работают групповые психологические процессы и что происходит, когда дети остаются без взрослого участия и поддержки.

Подростковой группе нужен взрослый, который сможет направлять и помогать выстраивать отношения. Поэтому так важна роль учителей, школьных психологов, наставников и кураторов. Сейчас во многих странах эффективно работают службы медиации, и у нас эта тема тоже развивается. Специалисты помогают подросткам учиться договариваться и решать споры без агрессии.

При этом важно понимать: конфликты в подростковой среде – нормальная часть взросления. Именно так дети учатся взаимодействовать, отстаивать себя и выстраивать границы. Чаще всего пик таких процессов приходится на 5-7 классы, а ближе к 9 классу они постепенно затухают.

Родители нередко путают обычный конфликт с буллингом. Но разница принципиальна: конфликт – это спор между двумя сторонами, а буллинг – систематическая травля, где есть явный перевес сил. Один человек или группа обладают большей поддержкой, популярностью или влиянием, а другой оказывается в уязвимой позиции.

Кроме агрессора и жертвы, почти всегда есть наблюдатели – те, кто молчит, не вмешивается или косвенно поддерживает происходящее. Именно это молчаливое согласие часто позволяет травле продолжаться. Проще присоединиться к агрессору, потому что сейчас сила на его стороне. Здесь работает эффект конформизма. Для подростков принадлежность к группе крайне важна. Только к старшим классам появляются дети, которые способны пойти против коллектива и сказать: «Прекратите это делать».

– Сейчас в школах больше распространен психологический буллинг, чем физический?

– Да, такое действительно встречается чаще. Дети понимают, что физическое насилие сегодня сложнее скрыть: в школах есть камеры. Поэтому агрессия всё чаще уходит в психологическое давление.

При этом во многом изменились и сами условия, в которых растут дети. Они гораздо больше времени проводят в телефонах и интернете, а живого общения и дворового взаимодействия стало меньше. Из-за этого хуже формируются навыки коммуникации, умение договариваться и проживать конфликты в реальной жизни.

Если сравнивать с нашим детством, многие споры тогда решались прямо во время игр и общения. Дети учились взаимодействовать друг с другом естественным образом. Сейчас с этим действительно есть сложности. И дело не только в интернете – это в целом этап развития общества, где вместе с новыми возможностями появляются и новые риски.

Агрессия сама по себе нормальна для человека, особенно для подростка. Но у детей ещё нет достаточного опыта, чтобы экологично её проживать и выражать. Поэтому она часто переходит в психологическое давление: сплетни, насмешки, издевательства, а в киберпространстве – фотожабы, взлом аккаунтов, распространение ложной информации.

И здесь родители тоже могут многое сделать – помочь ребёнку безопасно проживать агрессию. Это спорт, активные совместные занятия, ситуации, где дети учатся справляться со столкновениями и проговаривать конфликты словами.

– Во всех школах есть психологи. Но у родителей есть ощущение, что они работают по инструкциям: профилактики мало, а встречи проходят только после скандалов – как разовая акция.

– Это действительно сложный и системный вопрос. Сейчас внимание к школьной психологической службе на государственном уровне усиливается, в том числе больше говорят о профилактике и коррекции поведения детей. Но проблема гораздо шире: она касается и подготовки специалистов, и количества психологов в школах, и тех возможностей, которыми они обладают.

При этом важно понимать: точечная работа в ситуациях буллинга почти никогда не дает результата. Очень часто взрослые пытаются урегулировать конфликт только между агрессором и жертвой, а группа, которая молчаливо наблюдает за происходящим, остается вне внимания. Хотя именно это молчаливое согласие нередко поддерживает травлю.

Поэтому важно, чтобы взрослые открыто называли вещи своими именами. Когда в классе происходит буллинг, это не просто «дети не поделили что-то» или «не умеют общаться». Это насилие, и дети должны понимать границы допустимого поведения.

Важно, чтобы взрослый пришел в класс и прямо назвал происходящее: «У нас есть проблема, и это называется насилие». Именно открытое признание проблемы помогает обозначить границы допустимого и показать, что травля – это ответственность не только участников конфликта, но и всей группы.

Сейчас понятие буллинга уже закреплено и на законодательном уровне, а сама информированность школьников может становиться частью профилактики – даже до появления серьезного конфликта.

Если ситуация уже переросла в травлю, работать необходимо со всем коллективом, потому что проблема касается всей группы. Простые извинения, публичное пристыжение или попытки быстро помирить детей в таких случаях обычно не помогают.

Важно понимать и другое: у ребенка, который становится агрессором, часто есть собственные внутренние проблемы. Это могут быть сложности с самооценкой, потребность самоутвердиться, напряженная атмосфера дома, психологическое или физическое насилие. Иногда ребенок просто не знает других способов почувствовать силу или значимость. Это не оправдывает агрессию, но объясняет, почему таким детям тоже нужна помощь специалистов.

При этом нельзя впадать и в другую крайность – полностью становиться на сторону агрессора и обвинять жертву. Детей, вокруг которых формируются подобные группы и модели поведения, важно вовремя диагностировать на особенности личности и возможные проявления девиантного поведения.

Работа с жертвами буллинга тоже требует серьезного внимания. Такие ситуации могут приводить к тяжелым эмоциональным последствиям, включая депрессивные состояния и суицидальные мысли. И реагировать нужно не тогда, когда произошел громкий скандал, а значительно раньше.

Во многом атмосфера в классе зависит и от взрослых. Иногда даже неосторожная насмешка со стороны учителя может стать сигналом для детей, что над кем-то можно смеяться или кого-то можно исключать из коллектива.

Главная задача профилактики – выстраивать среду, в которой дети понимают: у всех одинаковые права, и никто не имеет права унижать другого человека. Потому что в роли жертвы может оказаться любой.

Для этого существуют и диагностические инструменты. Например, социометрия помогает еще в начале учебного года увидеть уровень напряжения и конфликтности в классе. Но проблема в том, что школьные психологи часто перегружены: на полторы тысячи учеников нередко приходится всего один специалист.

Очень важно, чтобы в школе была полноценная психологическая служба с четким распределением обязанностей. Один человек не может одновременно вести документацию, заниматься профилактикой, тренингами и кризисными ситуациями.

– А как родители переживают буллинг детей?

– По-разному. Конечно, я чаще работаю с осознанными родителями. Если они привели ребенка к психологу, значит уже вовлечены и интересуются тем, что происходит. Но ребенок не всегда сразу рассказывает о проблеме.

Некоторые родители, опираясь на собственный опыт, сначала стараются не вмешиваться или советуют ребенку «дать отпор». Но это не всегда приводит к чему-то позитивному. Наоборот, часто это только усиливает конфликт.

При этом современные родители очень тревожно относятся к таким ситуациям. Наши родители не уделяли нам столько внимания, не так интересовались нашими чувствами и границами. Сейчас мы вырастили детей, которые хорошо знают свои границы, но и сами родители стали гораздо тревожнее.

Есть даже исследования: чем выше уровень образования матери, тем выше у нее чувство вины за воспитание ребенка.

Но у этого тоже есть обратная сторона. Есть ситуации, которые ребенок должен прожить сам, а задача родителя – сопровождать и поддерживать, а не полностью решать все за него.

– Какой правильный алгоритм действий, если есть подозрение, что ребенка буллят в школе?

– Первое – заметить изменения и поговорить с ребенком. Если ребенок сам рассказал – это уже очень хорошо, значит, между вами есть контакт.

Важно сразу проговорить: «Это не твоя вина». А дальше спокойно обсудить, что именно произошло. Нужно понять: это действительно систематическая травля или разовый конфликт.

Важно спросить, что уже предпринималось, пытался ли ребенок как-то решить ситуацию. И если родитель понимает, что проблема продолжается не один день и не одну неделю, –уже идти в школу, подключать администрацию и требовать, чтобы с классом работали. Это проблема всей школы, а не только одного ребенка.

– Родители часто пишут в чатах, где обсуждается тема буллинга, что надо уходить из школы…

– Когда родители чувствуют беспомощность и не готовы включаться в процесс, перевод ребенка кажется им единственным выходом. И это действительно очень энергозатратно –подключать школу, администрацию, добиваться системной работы.

К тому же нередки ситуации, когда сам педагогический коллектив прямо или косвенно дает понять, что «лучше бы ребенку уйти». Получается принцип: «С глаз долой – из сердца вон».

Но другой путь – признать проблему и начать ее решать на разных уровнях. Это сложнее, как я уже говорила выше, потому что требует глубокой профилактической и коррекционной работы.

Настоящая профилактика – это не тренинги «для галочки». Дети всегда учатся на примере взрослых. И важно, чтобы взрослые действительно включались в процесс и хотели помочь.

Самое главное, к чему мы должны прийти, – это учить детей не только отстаивать свои права, но и быть в контакте с родителями, рассказывать о происходящем в школах и садах. Родителям важно интересоваться: что происходит с ребенком, как прошел его день. Нельзя игнорировать сигналы.

Дети очень часто проживают стресс через тело. Даже если ребенок долго молчит, это может проявляться через психосоматику: болезни, проблемы с ЖКТ, головные боли, резкие изменения настроения.

Родители не могут уберечь детей от всего, но могут оставаться с ними в контакте и говорить: «Что бы ни случилось, ты всегда можешь подойти ко мне и поговорить».

И если возвращаться к жертвам буллинга, первое, что важно сказать ребенку: «С тобой все в порядке. Это не потому, что ты какой-то не такой. Такое могло случиться с каждым».

– То, что сегодня происходит в некоторых детских садах и школах, особенно в регионах, где регулярно всплывают случаи насилия над детьми, – это уже системная проблема или всё ещё отдельные инциденты?

– Здесь уже речь идет об остром конфликте и вопросе профпригодности педагогического состава. Есть и проблема уровня заработной платы. На такие условия не всегда идут специалисты с высокой квалификацией. Людям, которые действительно любят детей и хотят работать в профессии, тяжело оставаться в системе. Поэтому многие уходят в частный сектор образования, где выше оплата труда.

Еще один важный аспект – психологическая диагностика педагогов. В первую очередь речь идет о диагностике эмоционального выгорания. Сейчас очень много выгоревших педагогов в детских садах и школах. Иногда это уже вопрос профессиональной непригодности.

– Почему учитель начинает выражать агрессию?

– Здесь много факторов. Прежде всего – проблемы с саморегуляцией. Возможно, в семье самого человека такое поведение считалось нормой. Хотя в педагогических университетах говорят и о педагогической этике, и о допустимом и недопустимом поведении.

Но если педагог систематически бьет детей – ему не место в школах и детских садах. Это мое мнение.

— Со школами разобрались. А как получается, что человек приходит на новую работу и сталкивается с буллингом?

– Скорее можно сказать, что в нас заложена потребность делить людей на «своих» и «чужих», эволюционно. Когда человек приходит в уже сформированный коллектив, новый человек может восприниматься как «чужой». Иногда коллективу даже важно сплотиться против кого-то внешнего.

Но вряд ли можно говорить о полноценном буллинге каждый раз, когда в коллектив приходит новичок. Скорее, у людей есть склонность проявлять агрессию к тем, кто пока не стал «своим». И здесь важна роль руководства и значимых ее участников, формирующих психологический климат коллектива.

– А что насчет кибербуллинга? Говорят, что это самый жёсткий вид буллинга?

– Можно и так сказать. Из него не уйдешь домой и не «спрячешься под одеяло». Сейчас значительная часть жизни происходит в онлайне, и если это пространство становится враждебным, у ребенка и даже взрослого человека как будто не остается безопасного места в жизни.

– Есть мнение, что кибербуллинг чаще направлен против девочек и девушек?

– Да, они чаще вовлечены. Но также в него вовлекаются дети, которым сложнее вступать в открытый конфликт. При этом они могут проявлять себя в сети агрессивно: взламывать аккаунты, атаковать личные каналы.

Есть еще важный момент: у подростков в силу нейрофизиологии не до конца сформировано критическое мышление. Они часто не оценивают последствия – что будет дальше и куда пойдет информация. В моей практике были случаи, когда после ссоры одна подруга распространяла информацию о другой. Потом они мирились, но остановить распространение уже было сложно. Поэтому важно учить детей не только личным границам, но и безопасности в сети –пониманию последствий своих действий.

Родителям важно объяснять детям, что информационный след остается навсегда: все, что отправлено, может быть использовано против них. В эпоху ИИ это особенно актуально. И очень важно быть на стороне ребенка, говорить ему: «Мы справимся, мы это переживем». Нельзя говорить, что он сам виноват – это может привести к тяжелым последствиям.

– Значит ли это, что у нас у всех будет расти тревожность?

– Сегодня уровень тревожности у людей в мире, в целом, растет. Здесь важно понимать: будут и те, кто справляется, и те, кому сложнее. Очень многое зависит от уровня поддержки. Если ребенок или взрослый, столкнувшийся с кибербуллингом чувствует, что он не один, его понимают и принимают, это может стать переживаемым опытом, а не травмой.

В целом, я думаю, будет формироваться баланс: кто-то станет более устойчивым, кто-то будет острее реагировать. Но при этом будут развиваться и способы защиты – как на уровне технологий, так и на уровне психологической грамотности.